Неточные совпадения
Казалось бы, заснуть в этом заслуженном покое и блаженствовать, как блаженствуют обитатели затишьев, сходясь трижды в день, зевая за
обычным разговором, впадая в тупую дремоту, томясь с утра до вечера, что все передумано, переговорено и переделано, что нечего больше говорить и делать и что «такова уж жизнь на
свете».
И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний,
обычный мир, но сияющий теперь таким новым
светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.
Солнечный
свет струился жидким желтоватым потоком сквозь запыленные стекла двух небольших окошек и, казалось, не мог победить
обычной темноты комнаты: все предметы были освещены скупо, словно пятнами.
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были
обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста хоть совсем старуха, хоть такая перезрелая дева, по народному присловью, на том
свете какой козлов пасти.
Призадумалась Дуня. Хотя и решилась она оставить общество людей Божьих, но любопытство сильно подстрекало ее. Согласилась быть в сионской горнице и говорить с араратским гостем, но отказалась радеть и пророчествовать, сказала, что будет одета в
обычное платье, а «белых риз» ни за что на
свете не наденет и сядет не впереди, а у входной двери. Дозволяется же ведь это больным и недужным.
Раздвоялись ее мысли. Скучающий отец и призвание от тьмы неведения к
свету сокровенной тайны!
Обычная жизнь купеческой девушки и вольная, свободная, восторженная искательница благодати. Там — «изменщик» Петр Степаныч, здесь — таинственный духовный супруг… Но что ж это за духовный супруг?.. Узнаю ль когда?.. Скоро ли?
Да, это была кротость; своеобразная, но все-таки кротость. В восклицании ее скорее чувствовалась гадливость, нежели
обычное грубиянство. Как будто ее внезапно коснулось что-то новое, и выражение матушки вспугнуло это «новое» и грубо возвратило ее к неприятной действительности. За минуту перед тем отворилась перед ней дверь в залитой
светом чертог, она уже устремилась вперед, чтобы проникнуть туда, и вдруг дверь захлопнулась, и она опять очутилась в потемках.
Наутро, еще до
света, по всей Манефиной обители поднялась
обычная, не суетливая, но спорная работа.
Выпадали случаи, столь
обычные в жизни торгового человека, что Гавриле Маркелычу деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий бы с радостью готов был одолжить его, но Залетов ни за что на
свете копейки у чужих людей не брал.
Но
свет не действовал ночью, и ночь была вся во власти враждебного, иного мира, который вместе с темнотой вдвигался в пределы
обычной жизни.
Коврик грязный! Все устроится. Одна она, что ли, на
свете? Плюньте! Она даже и не красива. Так, ординер* [ordinaire —
обычная (фр.).].
И, видимо чувствуя что-то большое, чего не мог выразить
обычными словами, человек ругался крепкой руганью. Но и злоба темная, слепая злоба раба, шипела змеей, извиваясь в злых словах, встревоженная
светом, упавшим на нее.
Меня поразило его лицо: все оно как будто светилось мягким, торжественным и грустным
светом; как будто он смотрел на меня с какой-то большой высоты; и теперь не было
обычного его взгляда исподлобья, — глаза смотрели прямо и как-то… не могу подыскать менее торжественного слова: как-то благостно.
Встав со
светом, она в
обычный час вышла в столовую, где уже кипел на диво вычищенный, блестевший как золото, самовар.
Отец изливал в нем свои
обычные жалобы, уверял, что хлеба никто даже даром не берет, что люди вышли вовсе из повиновения и что, вероятно, скоро наступит конец
света.
Частыми гостями Александра Васильевича были принц де Линь (отец), принц Кобургский и отставной генерал Карачай, которого он уговорил поступить снова на службу в войска, под его, Суворова, начальство. Больших приемов он не делал и обширного знакомства не водил. Вообще он вел в Вене свой
обычный образ жизни, вставал задолго до
света, обедал в 8 часов утра.
Сегодня, как нарочно, дежурная по «саду», то есть по ежедневной прогулке приюток, Пашка… Тетя Леля сводит
обычные в конце недели (нынче суббота) счеты с начальницей, Антонина Николаевна помогает старшеотделенкам сдавать белье кастелянше. Пашка же своим ястребиным взглядом видит не только то, что происходит в саду, но и «на том
свете», по меткому выражению кого-то из старшеотделенок.
Мужчины, конечно, не обратили бы на нее внимания: сидеть с понурою головою — для молодой дело
обычное; но лукавые глаза баб, которые на свадьбах занимаются не столько бражничеством, сколько сплетками, верно, заметили бы признаки особенной какой-то неловкости, смущения и даже душевной тоски, обозначавшейся на лице молодки. «Глянь-кась, касатка, молодая-то невесела как: лица нетути!» — «Должно быть, испорченная либо хворая…» — «Парень, стало, не по ндраву…» — «Хошь бы разочек глазком взглянула; с утра все так-то: сидит платочком закрывшись — сидит не смигнет, словно на белый на
свет смотреть совестится…» — «И то, может статься, совестится; жила не на миру, не в деревне с людьми жила: кто ее ведает, какая она!..» Такого рода доводы подтверждались, впрочем, наблюдениями, сделанными двумя бабами, которым довелось присутствовать при расставанье Дуни с отцом.
Далекие горы утопали в розовом мареве предутреннего
света… Мулла-муэдзин [Мулла-муэдзин — магометанский священник.] давно прокричал свой гортанный призыв с минарета [Минарет — башня при мечети — магометанском молитвенном доме.]… Дневные цветы жадно раскрылись навстречу солнечному лучу… Из азиатской части города, оттуда, где на базаре закипала
обычная рыночная суета, долетали крики и говор, характерный восточный говор кавказского племени.
Между тем Бахтиаров действительно вел себя как-то странно и совершенно не по-прежнему: в лице его не было уже
обычной холодности и невнимания, которое он оказывал ко всем городским дамам и в которых, впрочем, был, как говорили в
свете, очень счастлив; всю первую фигуру сохранял он какое-то почтительное молчание.
Большой стол был парадно убран и поверх
обычной черной клеенки был покрыт белоснежною скатертью. В окна сквозь зелень кленов весело светило солнце. Конкордия Сергеевна, вставшая со
светом, измученная кухонною суетою и волнениями за пирог, села за стол и стала разливать суп.
По-обычному я враждебно насторожился, стараясь не поддаться ее красоте и
свету ее улыбки.
Гости у Коромыслова. Кое-что изменено в
обычной обстановке, кое-что добавлено: взятый напрокат рояль, живые цветы на столе и в вазах. В стороне стол с вином, закусками и фруктами. Большое окно на улицу наполовину занавешено. В задней части мастерской — ближайшей к авансцене — высокий занавес отделяет угол с диваном: здесь одна только лампочка в синем стекле, полутемно. Весь
свет сосредоточен в глубине мастерской: там все ярко, колоритно, богато.
А тут мертвая тишина, мягкие шаги молчаливых, не отвечающих на вопросы людей, звуки отпираемых, запираемых дверей, в
обычные часы пища, посещение молчаливых людей и сквозь тусклые стекла
свет от поднимающегося солнца, темнота и та же тишина, те же мягкие шаги, и одни и те же звуки.
— Какой же толк будет, если я начну тебе изливаться? — заговорил опять
обычным шутливым тоном Лебедянцев. — Моей судьбы ты устроить не можешь; связей у тебя в России нет, да и я не гожусь в чиновники. Приехал ты сюда, чтобы ликвидировать; стало быть, вот поправишься, все скрутишь и — поминай как звали! Больше мы с тобой на этом
свете и не увидимся! В Париж мне не рука ехать…
Это скоро приводит человека в тягостное и раздражающее состояние, похожее на то, которое непривычные люди ощущают, опускаясь в темную шахту к рудокопам, где
обычный для нас дневной
свет вдруг заменяется дымящейся плошкой…
Известно, что в сумерках в душах обнаруживается какая-то особенная чувствительность — возникает новый мир, затмевающий тот, который был при
свете: хорошо знакомые предметы
обычных форм становятся чем-то прихотливым, непонятным и, наконец, даже страшным.